— А завтрак будет? — робко спросил я мать Саши Самара.
— Цяй! Цяй! — ответила мне она.
Я с тоской обвёл глазами убогое убранство избы: клетушки с курами, железные кровати, колченогий стол, несколько табуреток, облупленная печь, которую, наверное, сложил прародитель нанайского племени, и посмотрел на Сашу. Тот отвёл раскосые чёрные глаза...
— Еду брать? — спросил я его в общаге перед поездкой в дерёвню Бичи.
Он оторвался от рисунка, который рисовал для своей подружки, чтобы подарить ей на день рождения.
— Не надо. Водку бери.
Я набил дурью целый рюкзак.
Накануне вечером, по приезду, всё было как у людей: на распитие подарка собралось полдеревни. Разлили драгоценную жидкость по стаканам.
— За приезд! — провозгласил я тост. В это время на печи кто-то зашевелился.
— Кто там? — спросил я.
— Не обращай внимания. Там бабка помирает: ей ничего не нужно, — ответил Саша.
Но старая не спешила на тот свет: спустилась со своего ложа, присела к столу и взяла жёлтой рукой гранёный стакан. Водка оказала на неё оживляющий эффект: тусклые глаза заблестели. Она взяла предложенную мной сигарету «Прима» и задымила как паровоз…
— Цяй! Цяй! — прервала мои воспоминания мать Саши.
— Пойдём собак кормить! — сказал Саша.
Мы пошли в сарай, где разная рыба лежала как дрова – штабелями. Саша нарубил рыбу, взял себе хороший кусок и стал есть.
— Поталовать хочешь?
Глядя на него, я жадно съел предложенный мне кусман.
Так, закусив талой и покормив собак, мы стали на крыльце. Ярко сияло солнце, и деревня, вся в снегу, искрилась, как сказочный городок.
— Эй, Хабаровский, а я в городе капитана была! — услышал я женский звонкий голос: ко мне обращалась молодая женщина, вся в мехах. Раскосые глаза её блестели призывно.
— Проходи, проходи, Нюрка, — оборвал её Саша. — Всё уже выпито.
Мы зашли в дом.
— Бу-бу-бу, — сказал что-то по-нанайски Саша и грозно посмотрел на мать.
— Цяй! Цяй! — ответил ему мать.
Но на столе появилась вяленая красная рыба, и задымилась картошка. Я отказался — в животе началось бурление: напрасно я съел кусок мороженой рыбы.
— Обожрался, обожрался! — кричала по деревне местная детвора, оповещая о моей беде весь белый свет.
— У вас в деревне шаман есть? — взмолился я.
— Шамана нет, но есть знахарь.
Знахарь оказался очень старым дедом, и он долго не понимал, что от него требуют. А поняв, полез в угол, достал какой-то корешок и велел пожевать. К следующему утру всё прошло.
— Цяй! Цяй! — сказала мне мать Саши, когда я встал.
— Чай, так чай, — покорно ответил я.
День прошёл в полудрёме. Водка испарилась еще в первый вечер, и делать было нечего.
— Пойдём по бабам, — предложил Саша.
— Это к той, что в городе капитана была?
— Капитана? — хмыкнул он. — Мы пойдем к генерал-майору. Он дочка заместителя райисполкома в городе.
— Пойдём…
Небольшие окошки домов сияли в темноте и придавали маленькой деревне очарование сказки. Неожиданно наш путь перешла, пошатываясь, женщина. Она что-то горланила, и слова сливались в нечто, напоминавшее песню.
— О чём она поёт? — спросил я.
– Рассказывает, что была в гостях, и было очень весело, и теперь она возвращается домой.
Мы пошли дальше, а песня ещё продолжала звучать. Наверное, там были слова об угощении.
— Композитор, — подумал я. — Хорошо, что в городе не слышно таких песен, а то бы стоял гвалт.
Мы подошли к дому, где обитал «генерал-майор». Занавески забыли закрыть, и в окно было видно, как красивая нанаечка подавала двумя руками чай бородатому мужику, похожему на Ивана-царевича.
— Опять этот Соболь, — поморщился Саша. — Он из города, а живет в деревне и промышляет здесь, в тайге.
— А давай ему морду набьём!
— Пойдём лучше домой, — ответил Саша. — К бабам сходили, будем теперь в буру играть. С Соболем лучше не связываться. И ещё он обещал пустить меня в свою баньку: она у него одна на всю деревню.
Сказано — сделано. Огарок свечи освещал нашу азартную игру: карт не было видно. В окно заглядывал месяц.
— А ты не подглядывай, — сказал я небесному светилу.
Дверь неожиданно открылась.
— Аркашка, — воскликнул Саша и повернулся ко мне:
— Это наш деревенский охотник.
Аркашка подстрелил косулю и скоро по избе разнёсся обворожительный запах дичи. После вынужденного голодания я как тигр набросился на мосол.
Мои нанайские друзья хлебали бульон, в котором плавали полоски мяса, и смотрели на меня как на дикаря.
— Ко-ко-ко, — беседовали между собой куры в клетушках, издававших неповторимый аромат.
— Идём охотиться на лис! — объявил мне на следующее утро Саша. Мне тоже была дана берданка, из которой, наверное, стреляли в Первую мировую войну, и мы вышли на реку Горин – притоку Амура.
— Вон, вон лиса! — воскликнул Саша, и глаза у него заблестели, как у старухи с печки после стакана.
— Бах! Бах! — открыли пальбу мои друзья.
— Мимо!
Лиса, очень похожая на маленькую собачку, кинулась наутёк. Я навёл берданку на убегающего зверька, закрыл глаза — ведь это было убийство — и выстрелил.
Когда я открыл глаза, лиса перестала двигаться. Мы побежали к зверю: лиса лежала на белом снегу в луже застывшей крови, и в её стеклянных глазах застыл ужас.
— Это я попал, — сказал Аркашка, ясно глядя на меня. Правый глаз его был окружён синевой: незадолго до этого ружье взорвалось, кода он спускал крючок.
— Конечно, ты, — не стал я спорить: было невероятно, как я вообще попал.
Аркашка легко нёс добычу на плече.
— Мой дед Фёдор убил во время Отечественной лося и на себе доставил его в деревню: Сталин велел сдавать мясо для фронта, — вспомнил он.
— Какой молодец, — заметил я. — Это ведь полтонны мяса, — сказал я.
— Эй вы, охотники, — окликнула нас красивая девушка-нанайка. Я узнал в ней вчерашнюю хозяйку в окошке.
— Я тебе подарок несу, — сказал Аркашка. — Смотри хвост какой!
— Фи, – послышалось в ответ. — Мне Андрей Соболь обещает шубу из горностая.
Аркашка приуныл.
— А я в городе у Капитана был, – игриво обратился я к девушке. Она блеснула белозубой улыбкой — редкой среди девушек её народа.
— В школе в соседней деревне работает, — объяснил мне Саша, когда девушка, как чудное видение, исчезла в солнечных лучах. — Её Соболь туда как царевну на снегоходе возит.
— Всё равно моя будет! — воскликнул Аркашка.

— Цяй! Цяй! — услышал я на следующее утро от гостеприимной хозяйки. Ставший аскетом поневоле, я хлебнул угощения.
— Пойдём, я тебе деревню покажу, — предложил Саша. И мы пошли людей посмотреть и себя показать.
— Кто живёт здесь у вас?—– спросил я у своего гида.
— Нанайцы и русские.
— Да? — удивился я.
От беспробудного пьянства у обитателей деревни опухли лица, и трудно было сказать, какой они были национальности. Поражало ещё изобилие собак, которые попадались нам на каждом шагу и гостеприимно виляли хвостами.
Это было необычно, как я убедился потом, когда стал работать учителем в русских деревнях, где собак ели за милую душу. Даже младенцев от простуды потчевали собачим жиром.
— Ой-ой-ой! — попалась нам навстречу Капитана.
— Что такое? — спросил Саша.
— К Соболю жена явилась как снег на голову, — ответила поклонница моей красоты и побежала дальше по деревне:
— Ой-ой-ой!
— Так вот чем ты занимаешься! — донеслось из ближайшей избы. Из дверей выскочил, словно ошпаренный, Соболь и оседлал как коня снегоход. Машина взвыла и помчалась в снежной пыли.
— Бах! Бах! — раздалось в тишине вслед ему.
— Четвёртый месяц носу домой не кажет! — сказала нам одетая по-городскому невероятно красивая в своём праведном гневе молодая женщина, вешая не плечо двустволку, из стволов, которой валил дымок. — Жаль промахнулась. Я ему покажу, как романы крутить!
Она была настоящей женой охотника.

Эта новость облетела деревню. «Генерал-майор» спешно покинул деревню: перебралась туда, где была школа.
— Так ему, Соболю, и надо!— радостно сказал нам Аркашка, когда мы вечером играли в буру: у него появилась надежда.
— Когда теперь в баню попадёшь? — грустно заметил Саша, сдавая в полумраке засаленные донельзя карты.
— Давайте самогонки под сальцо, — предложил весёлый Аркашка, доставая из сумаря бутылку, закупоренную шишкой. Следом появилось сало.
— Сало! — обрадовался я. Хлебнув вонючего пойла, я укусил приедложенный мне кусок любимой еды. — Рыбой пахнет!
— А чем оно должно пахнуть? Я ведь свинью рыбой кормил, — удивлённо сказал мне охотник.

— Что-то засиделись мы здесь, — сказал он на следующий день.— Пойдем косулю промышлять.
И мы стали готовиться к охоте в верховьях Горина.
Ездовые сани были увязаны, собачья упряжка приготовлена. На поклаже сидел дед Дмитрий: он знал охоту, как профессор физики свою науку.
— Вожака, однако, нет, — посетовал дед.
— А наш гость зачем? — усмехнулся Саша, блестя черными как уголь глазами. – Будем бежать по очереди впереди упряжки.
Я улыбнулся в ответ, хотя в душе приуныл: после постоянного чая меня ноги не несли.
Мы вырвались на Горин: впереди у нас было восемьдесят километров пути по замерзшей реке к зимовью.

Фото Анатолий Кравцов

 

Коментарі:

Останні новини